Карнавальный костюм

Камзол  ХVIII века детский карнавальный костюм, 7-8 лет

Истоки маскарада.

Древняя Греция знала шумные и веселые праздники в честь Диониса - дионисии. Они сопровождались маскарадными шествиями (комос) с пением, музыкой, плясками, украшались нарядно убранными, установками. Впереди их находился главный потешный «корабль» праздничного шествия, который древнеримские авторы называют «carrus navalis» т.е. «морская колесница». На нем, как правило, располагалась костюмированная группа. В архаических культурах на покойников одевали маски, чтобы когда он встретиться во время пути в загробный мир с духами они не смогли бы причинить ему вреда. Этот ритуал культивировался и в более поздний период. В средневековой Европе карнавал как театрализованное шествие с играми, инсценировками, забавами и фейерверками, маскированием участников праздника прочно вошел в праздничную культуру романских народов и наиболее точно и наиболее точно проявил свою сущность во время проводов зимы - весеннего народного праздника. Особое внимание уделялось искусству декоративного костюмирования. В целом маскирование в определенных границах затушевывало составные различия. Маскирование участников шествия, бутафорские элементы убранства, декоративные установки - все вместе в карнавально-зрелищной театрализации помогало «переворачивать» жизнь. Поведение человека в этом случае было крайне противоречиво. С одной стороны, человек, прикрываясь маской прятался, защищаясь от нечистой силы, с другой же, он входил с ней в диалог и даже в определенные игровые отношения, т.к. зачастую его маска имела образ самой нечистой силы и человек как бы пародировал эту нечистую силу. Это же относится и к одежде. Переодеваясь в чужой костюм, в одежду странную, нарушающую норму, человек нарушал определенную табуированную норму и выходил за границу обыденного, бытового мира в сферу нарушения запретов, пародии а то и вовсе вступал во взаимоотношения с потусторонними силами.

Маскарадные празднества в России.

Карнавальные празднества в России - явление дуалистического (двойственного) порядка: с одной стороны, они оказались заимствованными из опыта европейской карнавальной культуры и на первых порах насильственно насаждались верховной властью, с другой - имели свои крепкие национальные корни в народной праздничной культуре, хранящей опыт организации и декорирования театрально- зрелищных языческих и религиозных (христианских) праздничных шествий, непременными атрибутами которых являлись маски, переодевания, преображения их участников. Карнавальные маска и костюм - не просто сокрытие лица личиной, «харей», «рожей». Их цель заключалась не столько в том, чтобы обмануть зрителя, сделать исполнителя неузнаваемым, а в том, чтобы нести определенную информацию, порой через миф, легенду и утопию прошлого иносказательно раскрывать смысл бытия, жизни и смерти, свободы и бессмертия духа. Короче: за карнавальным смехом стоит утверждение силы человека, его уверенность в возможности свободы, за фантасмагорией маски и одежды - миф и символ, через подсознательное мышление и настроение - выражение идеалов, устремлений, представлений и добре и зле, о свете и тьме, о любви и ненависти, о радости, а может быть, и безотчетном страхе. Как и любой праздник, карнавал прежде всего проблема человека, человеческого бытия, поведения, общения. Но не только живое общение - признак карнавала: он одновременно игра, действо, зрелище, представление, демонстрация. В процессе общения осуществляется своеобразный синтез жизни и искусства. Карнавальный костюм и маска помогали приобрести свободу действия, стать непосредственным и неузнаваемым, являться инкогнито в межличностном и где-то и безличностном общении. В маске можно было вести себя вольно и даже вызывающе, забыв светские условности. Маска характеризовала святейшее право участника маскарада быть неузнаваемым. Некоторые пользовались этим и на маскарадах сводили счеты со своими недругами. Подтверждение этому можно найти в поэме М.Ю.Лермонтова «Маскарад»: «Под маской все чины равны, У маски ни души, ни званья нет,- есть тело. И если маскою черты утаены, То маску с чувств снимают смело.» Карнавально-маскарадные зрелища в России XVIII века имели ощутимую связь с европейским карнавалом. Однако русский карнавал, оплодотворенный западноевропейскими новациями, вызревал на благодатной почве, питаемой вековыми традициями языческой культуры, фольклора, народного искусства, самобытного скоморошества. В XVII в. с ростом городов, с постепенным приходом в город на житье и заработки крестьянской народной массы в городскую среду мощно вливалось деревенское народное творчество. Вхождению фольклорных мотивов, форм, приемов, элементов в живую ткань городского карнавала, в его драматургию и преображенную художественную среду праздника способствовало то, что между сельским и городским фольклором на первых порах не существовало резких границ, ибо в деревне и в городском посаде бытовали традиции общей народной культуры. Скоморошество одно из звеньев отечественного карнавально-праздничной культуры с ее богатыми традициями, историческим опытом использования в сельских местностях и в городах в дни празднеств смешанного языческо-церковного календаря: святочных и масленичных гуляний, майского праздника весны, праздника Ярилы на Троицу, июньского - Ивана Купалы. Все эти праздники с песенно-плясовыми и игровыми шествиями усвоили от скоморошьих забав слово и звук, танец и краску, диковинный костюм и маску-ряжение, элементы бутафории и реквизита, двор из свежерубленных деревьев и ветвей, цветочных гирлянд, цветного тряпья и рогожи, смешных и «страшных» чучел, кукол, фигур. К концу XVII столетия скоморошество как мощное явление народно-праздничной и фольклорной культуры исчерпало себя. Однако, проникновение в городскую среду европейского карнавала позволило в значительной мере возродить и отдельные формы языческой культуры. Маскарад для простых людей был приобщением к искусству и литературе. До Петра Великого в высшем слое русского общества не существовало почти никаких веселий. Это общество воспитывалось под неусыпным влиянием византийского
аскетизма, запрещавшего все лучшие стороны человеческого развития. Аскетизм
объявлял свободную науку - ересью, творчество - соблазном, музыку, пение,
пляску и т.д. - «хульной потехой» и «богомерзким делом».

М А С К Е Р А Д Ъ

Маскарадная традиция

В России маскарадная традиция получила культурный импульс с реформами Императора Петра 1. До него переодевание в основном было прерогативой святочных и масленичных обрядов и культивировались в народной среде на уровне массовой культуры. В светской же культуре допетровской эпохи ни о каком переодевании в чужой костюм не могло быть и речи, Реформы Петра 1 затронули не только государственную, социальную и политическую структуру, но коренным образом изменили и сферу быта. Одевшись в голландское платье юный Царь Петр Алексеевич открыл занавес первого и наверно самого радикального маскарада, когда бы то ни было происходившего а Руси. Реформы Петра для массового русского человека явились в образе страшного маскарада. Петр 1 не просто ввел в России европейский костюм, а одел ее в "чужой" костюм, посягнув при этом не только на одежду, но и на само лицо своих подданных, заставив их обрить бороды. Не случайно русские философы-славянофилы обвиняли Петра 1 в том, что он разделил народ, одев дворянство в европейскую одежду. Дворянство тем самым не просто отделилось от крестьянства но и стало восприниматься своим же народом, как "иностранцы", одетые в чужое "немецкое" платье. Осознавая глубину воздействия на массовое сознание театральных представлений Петр 1 начал использовать элементы переодевания в своей борьбе за реформы. Так возникла и начала развиваться в России традиция аллегорических маскарадов в которых на первый план выступали аллегорические сюжеты чаще всего с дидактическим подтекстом, выраженные набором сцен и жестов. Такие маскарады были тщательно продуманы отрежиссированы и ставились как серьезные театральные представления. Рисовались и строились декорации, шились специальные костюмы, актеры разучивали роли, а зрители смотрели на этот спектакль из окон с балконов и крыш домов. Главной их формой, сохранившейся кстати на протяжении почти полувека,
были маскарадные процессии. число участников которых нередко доходило до тысячи
человек. Участники процессий распределялись по группам в каждой из которых была
своя центральная фигура - Бахус, Нептун, Сатир или другие римские боги.
Для Петра важно было вырвать у Церкви ее авторитет и понимая пародийную и
комическую сущность маски включал в эти процессии и аллегорические фигуры,
одетые в маски, высмеивающие церковных иерархов,
Так в 1715 году был устроен грандиозный пародийный свадебный маскарад на
котором венчали князя-папу. Все комические фигуры этого шествия были снабжены
музыкальными инструментами, гудками, барабанами и трещотками. Пародийные
"молодые только по роли, а не по возрасту" обвенчанные 90-летним священником
отправились с шутовской музыкой под колокольный звон через всю Москву.
Молодым было устроено брачное ложе в большой бутафорской деревянной пирамиде,
внутри освещенной свечами. Ложе было убрано хмелем, а по сторонам его стояли
бочки с вином, пивом и водкой. После этого, почти целый месяц устраивались
церемониальные прогулки, пиршества, угощения для народа.
Пародийный образ князя-папы нужен был Петру для борьбы с церковной оппозицией
в лице Патриарха Никона, который выступал против нововведений. Петр 1
придумав этот образ не раз лично принимал участие в написании сценария к
очередному маскарадному шествию.

Наиболее известные маскарады.

В 28-31 января 1722 года в Москве, по случаю Ништадского мира Петр I устроил еще более внушительное карнавальное шествие. По улицам от подмосковного села Всехсвятское до Тверских ворот проехал поезд, состоящий из шестидесяти саней и конных повозок, декорированных под парусники, галеры, турецкие фелюги. На них в разнообразных маскарадных костюмах находились приближенные царя - сенаторы и придворные, офицеры и иностранные гости. Шествие объехало город, дважды - Кремль и Красную площадь, превращая улицы и площади в веселое и шумное зрелище, дозволенное лицезрению простого люда, который мог активно выражать свое отношение к происходящему. Карнавал славил морские победы России, смеялся над врагом. Декоративный наряд праздника был причудлив и разнообразен. Прежде всего в него органично вписалось убранство «веселого поезда». Тут находились и веселый Бахус на бочке, и «Нептун-морской», восседающий в санях, декорированных под гигантскую раковину и украшенных морскими конями, и трубачи с литаврами и барабанами. Все смешалось в радостном действе. Веселыми шутками друг с другом и с толпами зрителей перебрасывались победоносная Фортуна, испанки в гондолах, боярышни в расписных санях, голландские матросы и купцы, маски-домино и «страшные турки-янычары», обитатели «Беспокойного монастыря». Эти первые в Петербурге и в Москве карнавалы для простонародья еще были безусловно диковинной неожиданностью, хотя и восторженно принимаемой. Однако, Петровские праздничные нововведения не содержали подлинной демократии, Петр I никогда не выдавал себя за «народного царя» и не забывал подчеркнуть различие между «благородным» и «подлым» сословиями. Но карнавальный смех сближал всех, иллюзорно уравнивал, на период празднества сглаживал конфликты и противоречия и гласно, громко утверждал успехи политико-экономических и культурных преобразований, демонстрировал торжество правящего класса, поднимающихся буржуазии и купечества, прославлял абсолютинскую власть. Эти же цели преследовал и карнавал в Петербурге 30 августа 1723 г. в честь победы России над Швецией. Костюмы. Регламентированные и утвержденные самим императором. Именно по его указанию ундер-маршал «машкерада» был наряжен кавалером ордена святого Георгия, за которым шествовали тридцать певчих в однорядках и «халдейских одеяниях» за ним выступал маршал маскарада, облаченный в рясу аббата и руководивший следующей группой - заморских купцов и бургомистров, «швейцарцев», рудокопов, барабанщиков. Право участвовать непосредственно в само действе имели только избранные: «важные и приближенные персоны», горожане же были зрителями. Известно, что в зрелище, длившемся восемь дней, сам Петр не только участвовал, но и активно включился в работу по составлению церемониала и сценария карнавала. Как правило, заранее составлялись списки приглашенных на дворцовые и загородные балы-маскарады, утвержденные департаментом Церемониальных дел Министерства императорского двора. Обычно камер-фурьерская служба извещала: «От Двора его императорского величества через сие объявляется госпожам: статс-дамам, камер-фрейлинам, господам придворным кавалерам и всем тем, кто ко Двору приезд имеет. съезжаться всем знатным обоего пола Особам, а также Гвардии и Армии штаб- и обер-офицерам. и быть дамам в русском платье, а кавалерам в парадных мундирах». Если назначалось более веселое празднество чисто карнавального типа, допускались значительные послабления в костюме: указывалось надевать «платье со шлейфом» или «или машкерадный костюм», быть «в высоком платье и шляпе» или в «русском сарафане», а «танцевальным кавалерам» - военным - в «обыкновенной форме», статским - в «маленьких мундирах и лентах». Елизавета Петровна, как известно, безумно любила придворные развлечения, маскарады и карнавалы с представлениями, шествиями и сюрпризами. Раз в неделю на маскарады собирались члены двора и представители знати, приглашенные императрицей. Обычно - человек 150-200. В другой день устраивали маскарады для всех сановных лиц в звании не ниже полковника. Таковых в столице набиралось до 800. Иногда во дворец допускалось даже именитое купечество. В 1742 г. специальный указ установил правила посещения придворных маскарадов:
их участники должны были являться только в дорогих платьях и непременно в
сопровождении многочисленной прислуги. Представителям первых двух классов
полагалось иметь при себе от 8 до 12 лакеев, 2-4 скороходов, одного пажа и 2
егерей.
Молодой, стройной императрице очень шли мужские наряды, поэтому она изобрела
особый вид маскарада - под названием «метаморфоза». Мужчины являлись во
дворец в широченных платьях с фижмами, а дамы - мужских костюмах. Масок не
надевали. Большинство участников таких маскарадов выглядели уродливо в своих
нарядах. Одна лишь императрица, статная и грациозная, одинаково хорошо
смотрелась в любом костюме.
Прошли годы и уже в правление Императрицы Анны Иоановны вновь была сыграна
шутовская маскарадная свадьба.
Решив поженить своих шутов-карликов- Анна Иоановна приказала в Петербурге на
льду Невы построить дворец из льда в котором и была сыграна свадьба.
С одной стороны это была реальная свадьба, с другой же стороны это был
маскарад.. Гостьи были одеты в разные костюмы, а жених и невеста приехали в
санках запряженные свинками,( кстати этот сюжет взят из масленичных гуляний).
После венчания процессия в маскарадных костюмах прошла через весь город в
ледяной дворец на льду Невы, где и состоялся грандиозный бал, являвшийся
своеобразным спектаклем. Весь город являлся большим партером, смотрящим на
сцену или выполнявшим функцию работников сцены.
Со временем аллегорический маскарад становился все более изысканным
зрелищем, если и пародирующим или высмеивающим что то, то уже скорее с
просветительских позиций, чем с уничтожающих, Это особенно ярко проявилось к
середине 18 века в царствование Императрицы Екатерины 11

"Торжествующая Минерва"

Одним ярким образцом таких просветительских маскарадов явилась процессия, шествовавшая в 1763 году по улицам Москвы в продолжении трех дней и олицетворявшая собой шествие торжествующей Минервы, римской богини, олицетворявшую государственную мудрость и покровительницу ремесел и искусства. Одно из самых грандиозных зрелищ состоялось в Москве в 1763 году. О его приближении горожан извещала специальная афиша, в которой говорилось: «Сего месяца 30-го и февраля 1-го и 2-го, по улицам: Большой Немецкой, по обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке от 10 часов утра до поздни, будет ездить большой маскарад, названный «Торжествующая Минерва». Кто оное видеть желает, могут туда собираться и кататься с гор во всю неделю масленницы, с утра до ночи, в маске или без маски, кто как хочет, всякого званья люди». К маскараду готовились все. Зрители думали о том, где занять место поудобнее, участники заучивали тексты ролей, портные шили костюмы, «машинистый мастер» изготавливал «маскарадые машины». Свои заботы были и у московской полицмейстерской канцелярии: нужно было расставить «пикеты» по улицам, где пойдет шествие «дабы оному карнавалу не могли учинить остановки и препятствия», посыпать скользкие места, сравнять выбоены, поставить пикеты близ кабаков «дабы не впускали в кабак находящихся в карнавале служителей, наряженных в маскарадных платьях. К разработке сценария, эмблем и символов, текстов и надписей для карнавальных групп и декоративных картин привлекались лучшие литературные силы Петербурга и Москвы, художники и подмастерья живописных команд и артелей. В шествии, включающем двести повозок, колесниц, саней, принимали участие четыре тысячи человек. В качестве исполнителей Ф.Волков привлек сотни актеров-профессионалов, студентов и школяров, солдат, работный люд, полковых музыкантов. Общее руководство над этим праздником осуществлял И.И.Бецкой (Бецкий). Карнавал прерывался только на ночь, а с утра под несмолкаемый шум и грохот, звуки дудок, флейт и барабанный бой снова начинались объезды по заранее составленному маршруту. В специальной программе-брошюре, отпечатанной накануне праздника в количестве трех тысяч экземпляров, подробно излагался сценарный план шествия, обозначались маски, костюмы и установки. Согласно сценарию - изъявлению «гнусности пороков» и «славы добродетели» - маскарад разделялся на две части. Первая олицетворяла сатирическую, собственно смеховую сторону карнавала, вторая - прославляла и пропагандировала политику самодержавия. Открывала движение процессия, высмеивающая общественные пороки. Перед каждой театрализованной группой и установками находился шест с эмблемой того или иного порока. Назовем только некоторые из них. Группа Момуса (завистника, пересмешника) с куклами, увитого пестрыми лентами, бубунцами, снабженная девизом «Упражнение полоумных», включала храброго забияку Пустохвалова, Педанта и его слуг, свиту безумного Враля, несущую «завиральные книги». Следующая группа - Бахуса с козлиной головой в виноградных гроздьях и текстовым обозначением «Смех и бесстыдство» - объединяла хор пьяниц, сатиров, восседающих на ослах, козлах и свиньях, целовальника и откупщика на бочке. Затем шествовали группы, символизирующие «злые силы» (ястреб, терзающий голубя), «обман» и «невежество». В окружении соответствующей свиты провозились установки: паук и муха в паутине, кошачья морда с мышью в зубах, лисица, держащая петуха. За ним шагал оркестр «животных». За Обманом (знаковое обозначение - маска лицемерия и змея в розах) с девизом «Пагубная страсть» следовали поющие и танцующие цыгане, гадалки-ворожеи, черти и дьяволы, проектеры, Кривосуд, Обдираловка, Хромая Правда на костылях, разного рода аферисты. В свите Невежества (эмблема - черные сети, нетопырь и ослиная голова, девиз - «Самолюбие без достоинства») с пояснительной надписью «Вред и непотребство» присутствовали хор слепых, Праздность и злословие, ленивцы на ослах с павлиньими хвостами и «нарцизами». В качестве декора были представлены зеркало с отраженной в нем «Самовлюбленной Харей», Мотовство и Скупость, картежники с картами, Венера в окружении купидонов, Невежество
сопровождали «непросвещенные разумы» - летящее зверье с обращенными к земле
человеческими лицами.
В процессии присутствовал и чисто карнавальный принцип «наоборот»: всадники,
едущие задом наперед; лошадь, восседающая в карете; вертопрахи, везущие
карету с обезьяной; ребенок, кормящей из соски старика в люльке; старуха,
играющая в куклы; свинья, увитая гирляндами цветов; карлица с великаном;
поющий осел и козел со скрипкой. Затем выступало Мздоимство (гарпии среди
крапивы, крюков, сломанных весов и денежных мешков) с надписью «Всеобщая
пагуба», которую зрелищно иллюстрировали ябедники, подхалимы, крючкотворцы с
лозунгом «Завтра», взяточники и сутяги всех мастей, сочинители пасквилей и
доносов.
Вслед за этой аллегорико-сатирической и гротескно-метафорической частью
карнавала начиналось шествие, славящее монархию и верховную власть. Оно
открывалось декорированной колесницей, управляемой Юпитером, повозками
«Золотого века» с пастухами и пастушками с зелеными ветвями в руках и группой
под названием «Парнас». В последней восседали Апполон, музы и поэты. Далее
выступали участники театрализованного зрелища в костюмах земледельцев-пахарей
со своими орудиями труда и ларами земли, героев истории и великих
Законодателей на белых торжественно убранных конях. Эту часть карнавала
заключал Мир, сжигающий атрибуты войны.
Для подобного масштабного зрелища приходилось дополнительно «брать напрокат»
всевозможные антураж и бижутерию, например, из Славяно-греко-латинской
Академии - парики, бороды, платья. Десятки оформителей «по заданиям»
сплетали сети, цепи, венки и гирлянды из искусственных цветов и ельника,
кроили и шили белые епанчи, штаны и камзолы, шелковы платья и узорчатые
платки. Закупались в лавках и со складов белые лайковые перчатки, нитяные
чулки, башмаки с пряжками и пр.
Не только памятен был литературный подтекст карнавала, запомнились и
диковинные декоративные устройства, маски, карнавальные фигуры, исполненные
вкуса, выдумки, таланта.
Основная идея, которую должен был выразить маскарад, балы хорошо знакомая,
разделявшаяся в той или иной форме, всеми передовыми людьми XVIII в. - идея о
просвещенном монархе, под скипетром которой расцветут науки и искусство,
восстановится закон и справедливость, будут попраны пороки.
В духе своего времени создатели карнавального представления верили в
воспитательную силу сатирического «изъявления гнусности пороков».
Сатирические сценки исполнялись в форме близкой скоморошному уму, т.е.
близкой и привычной простому народу.
Екатерина II, как и Елизавета, очень любила маскарады. Каждую пятницу во
дворце собирались до 4 тысяч человек, и часто трудно было угадать, кто
скрывается под маской. На маскараде интриговали, дразнили, подыгровали, не
рискуя быть разоблаченными. Сама Екатерина любила ездить на чужие маскарады
инкогнито и разыгрывать тех, кто не узнавал ее. Однажды, надев офицерский
мундир и розовое домино (накидку с капюшоном), она долго преследовала
ухаживаниями ничего не подозревающую княжну Долгорукую.
Екатерина сохранила и приумножила традиции придворных маскарадов. Известно,
что на карнавал в ораниенбаумском парке она истратила до 15 тысяч рублей (при
годовом ее доходе до коронации в тридцать тысяч). К празднеству на территории
парка были сооружены временные декорации, передвижные и статичные установки.
На самой большой колеснице, влекомой 20 мулами, находилось несколько десятков
певцов и музыкантов. Сценическую площадку декорировал сверкающий и пышно
иллюминированный занавес. В карнавальном шествии участвовали герольды-
глашатаи, скоморохи-ряженые, танцоры и танцовщицы, шумовой оркестр с трубами,
литаврами, барабанами.

Маскарад в эпоху Екатерины.

Надо отдать должное Екатерине II: при ней, как никогда ранее, происходили самые большие народные гуляния с карнавалами.
Спустя двенадцать лет после грандиозного карнавально-маскарадного шествия
«Торжествующая Минерва» 21-23 июня 1775 г. Москва снова стала местом большого
карнавального празднества в честь победы России над Турцией и присоединения
Крыма к России. Это празднество состоялось в трех верстах от города, на
обширном лугу возле речки Ходынки. История организации и проведения этого
карнавального гуляния известна достаточно полно. По проекту архитекторов
В.Баженова и М.Казакова огромный пустырь был превращен в игровое и
декорированное пространство, расчерчен в виде гигантской «морской карты». С
помощью укатанного песка и гравия, системы канав и рвов, дорожек и переходов
на ней обозначались условные места городов, островов, полуостровов, рек и
т.д. Оформители «построили» Азов и Керчь, Кривой Рог и турецкие крепости с
башнями, бойницами, минаретами и мечетями. Возле них расставили, словно на
рейде, парусники и яхты. К этому декоративно преобразованному пространству
со стороны города вели две дороги, превращенные в «Дон» и «Днепр». А сами
«города» и «крепости» функционировали как торгово-ярмарочные ряды, буфеты,
развлекательные помещения для театрализованных представлений, танцевальные
залы. Всюду размещались аттракционные забавы, качели, карусели.
Художественная среда гуляния носила карнавально-зрелищный характер.

XIX век

Столичному обществу маскарады начали нравиться и наряду с общественными стали появляться множество маскарадов, устраиваемых в частных домах. Со временем маскарады стали настолько популярными, что когда после Отечественной войны 1812 года возникла необходимость создания капитала (фонда) в пользу раненных и инвалидов, то правительство решило собрать его с помощью средств от проведения именно публичных маскарадов. В 1816 году Императором Александром 1 был подписан и соответствующий Указ о том что "каждый театр в государстве обязан давать маскарады для увечных воинов однажды в год..." В царствование Императора Николая 1 маскарады стали более регламентированным удовольствием и на их проведение надо было получать особую " привилегию", которую и получил в 1829 году отставной полковник Василий Васильевич Энгельгардт, построивший на Невском проспекте в Петербурге большой дом, который он начал сдавать под общественные и увеселительные мероприятия. В. В. Энгельгардт (1785-1837) - внук одной из сестер любимца Императрицы Екатерины П князя А.Г.Потемкина-Таврического по словам князя П.А.Вяземского : " хорошо и всенародно был знаком Петербургу. Расточительный богач, не пренебрегавший увеселениями жизни, крупный игрок, впрочем кажется на своем веку более проигравший, нежели выигравший, построитель в Петербурге дома: сбивавшегося немножко на Пале-Рояль (Старинный дворец герцогов Орлеанских в Париже, часть которого в 18 веке сдавалось под магазины, кафе, игорные дома и т.д.) со своими публичными увеселениями, кофейнями, ресторанами. Построение этого дома было событием в общественной жизни столицы и в 30-е годы этот дом служил местом встреч всей петербургской светской молодежи..." После открытия в доме у Энгельгардта маскарадов один из журналистов, хотя и в рекламных целях писал: " Вот храм вкуса, храм великолепия, открыт для публики! Все что выдумала роскошь, что приобрела утонченность общежития соединено здесь. Тысячи свеч горят в богатых бронзовых люстрах и отражаются в зеркалах, в мраморах и паркетах. Отличная музыка гремит в обширных залах..." В маскарад у Энгельгардта мог прийти любой желающий, заплативший за билет. Поэтому на нем присутствовали как представители высшего света, так и достаточно широкой части городских слоев, что также вносило в стиль общения определенную долю вольности. Современник так описывает одну из маскарадных сцен: " Било одиннадцать. Первая комната Энгельгардтова дома пестрела разноцветными костюмами. Вдруг дверь в прихожую отворилась. Вошла дама в черной маске. Один из мужчин насмешливо спросил: - Beau maskue, ты приехала одна? - Как можно, отвечала маска, покачивая головой, и оглянулась: старик мой тащиться за мной. Вот он. В эту минуту, ничего не подозревая вошел в прихожую какой-то почтенный генерал. Бывшие там мужчины встретили его громким смехом, окружили и рассказали причину своей веселости. Генерал просил показать затейницу: ее уж и след простыл. Между тем в зале уже начиналось движенье; настал законный час непринужденной веселости. Маскарад одушевился; все старались любезничать; все шутили и позволяли шутить с собой...." Долли Фикельмон, жена австрийского посланника под именем мадемуазель Тимашевой и переодетая, сопровождала однажды на маскарад также переодетую Императрицу Александру Федоровну - жену Николая 1. В своем дневнике она так описывает это посещение: " Царица смеялась, как ребенок, а мне было страшно, я боялась всяких и н ц и н д е н т о в. Когда мы очутились в этой толпе, стало еще хуже - ее толкали локтями и давили не с большим уважением, чем всякую другую маску..." Психологической основой любого публичного маскарада, особенно в котором присутствовали люди разных социальных слоев была невозможность понять, как вести себя с переодетым собеседником, потому что всякое общение чревато непредсказуемостью и сюрпризами и в отличии от аллегорического маскарада, где сюрпризы входили в "сценарий" здесь они были не обязательно приятными. Хотя светское общество, приезжавшее в маскарад было не столь многочисленно и в большинстве своем хорошо знало друг друга неизвестность и таинственность масок от этого не уменьшалась. Ощущение тревоги, неуверенности возникало главным образом потому что Маскарад создавал для всех его участников ситуацию противоположную бытовой обстановке светского этикета. в котором все роли расписаны и предсказуемы и к тому же строго означены костюмом. В иерархической социальной структуре костюм означает определенное положение, следовательно смена костюма предполагает и изменение социальной роли. В маскараде же люди носят "чужие" одежды, причем с одной стороны, эти костюмы и маски своеобразно уравнивали присутствующих: "Здесь все братья, Для того и маска, чтобы уравнять сословия..." с другой же стороны, Маскарад все менял местами, можно сказать переворачивал с ног на голову: "Маскарад, как известно свет наизнанку. Мужчины скромничают и порой даже краснеют. Женщины бегают за мужчинами, шепчут любовные признания, назначают свидания, упрекают в ветрености" писал современник. Если в обыденной жизни одевание чужого костюма не соответствующего социальному статусу выглядел почти что оскорбительно. то для Маскарада это переодевание законно, дававшее возможность побыв в одежде другого человека, забыть о собственной социальной роли. Участники маскарада имели негласную свободу вести себя экстравагантно и совершать поступки никак не соответствующие светскому кодексу поведения. Здесь можно было интриговать и дразнить. завлекать и шутить не рискуя ни своим именем, ни своей репутацией, потому что время Маскарада ограниченно вечером, а пространство границами дома. Несмотря на то, что в залах маскарада звучит музыка, это скорее фон, чем танцевальные мелодии. В маскараде танцевали немного. главным же занятием участников было общение и интрига: - Твое имя! Прошу тебя, скажи, кто ты ! Обращается один из присутствующих к интригующей его даме. -Угадай! - Не смею. Но ты так мила, так снисходительна, что верю не откажешь мне в счастии увидеть тебя без маски. - Изволь. - Место! - Михайловский театр. - День ? - Будущая среда. -Знак? - Во время антракта я уроню в партер афишку. - А я могу ли тебе ее вручить ? -Если ты меня узнаешь, почему же нет!... - Постараюсь! Куда же ты? Поговори еще со мною... я еще не успел ничего сказать. - Поздно..." - Позволь мне проводить тебя до кареты. - О, нет! Это противно законам маскарада..." Если в маскараде и существовали какие то ограничения то единственно лишь в целях защиты вольностей маскарада. Например, если участник маскарада желает проводить интриговавшую его даму до кареты то в слышит в ответ: " О нет ! Это противно законам маскарада..." т.к. по карете можно определить кто эта незнакомка интриговавшая его весь вечер. У Маскарада свои законы, свои вольности, свои комедии и свои трагедии и он мало чем напоминал традиционные балы с их этикетом и строгим распорядком. Один из литераторов того времени так попытался изобразить взгляд иностранца на публичный маскарад в России: "Кроме плясок и сидячих собраний, есть у них один род ходячего собрания, называемого редут или маскарад. Мужчины и женщины, налепив себе на лицо странные рожи, нечто в роде носов из теста, употребляемых нашими паяцами, и закутавшись в покрывала из черного и красного левантина, сперва посидят немного, а потом вдруг все встают и начинают в страшном беспорядке кружить по зале. Тогда каждый, по росту и телодвижениям, старается узнать ту барыню, к которой клонится его сердце. Так как бедствие ревности неизвестно мужьям тех стран и при том дело происходит как будто за занавесом, то, отыскав друг друга, они схватываются подруки и преспокойно уходят туда, где их душам угодно... А вот разговор услышанный тут же на маскараде: " Вы будете опять скрываться, как на первом маскераде? - Я никогда не скрывалась от тех кто хочет меня узнать... - Но вы переменяете голос? - Непременно! Иначе не стоило бы надевать маски..." Дамы одетые в маски интриговали мужчин, чаще всего бывших без масок, делали многозначительные намеки и было непонятно знает ли она о тебе все или только играет словами. "Одна маска, подцепив грозного воина, которого никогда не встречали в дамском обществе, таскала его из одной комнаты в другую, кружила по зале, и до того расшевелила его воображение, что грозный воин посматривал на нее с любопытством и даже улыбнулся прежде, чем передал ее другому кавалеру. Другая морочила философа. И философ пустился догонять рассказчицу, которая открывала ему самые тайные его помышления и вовсе не философические замыслы. Некто известный своим равнодушием к женскому полу, стоял одинок и смотрел насмешливо на эти женские сатурнали... Некоторые из самых сонливых, сдвинутые с своих подножий веселым разгулом маскарада, теряясь в этой путанице чинов и умов, пожимали плечами, уверяя, что маскарад в Петербурге - анахронизм. Прочие, посметливее, вникая в дух времени, пользовались случаем, схватывали на лету сердца, блуждавшие без цели и были довольны собой..." Конец рассматриваемого столетия уже не знал былого размаха карнавальных праздников: они масштабно мельчали, жили спорадической жизнью, заменялись театрализованными представлениями мини-шествиями. Подобная скудость зрелищ общегородского типа была не случайной: власти уже не стремились задействовать в праздники весь город, не желали исторических аналогий и сопоставлений, а главное обязательных для карнавала сатирических высмеиваний негативных явлений общественной жизни. Известный советский исследователь праздничной культура А.И.Мазаев полагает, что попытки Петра I и Екатерины II внедрить в России карнавал как социально- художественное явление жизни не могли иметь успеха по двум причинам: во- первых, они навязывались сверху; во-вторых, они искусственно «насаждали чуждый элемент в среду исконных отечественных «аграрных» празднеств, функционирующих под воздействием православия. Нам с этим трудно согласиться. Да, конечно, волевое начало в задействовании карнавала на русской почве, безусловно, имело место. Сконструированная теоретиками идеальная модель средневекового карнавала, смеховой культуры никогда не практиковалась ни в Европе, ни в России.
Маскарадные одежды Цветовая палитра карнавального оформления являлась важнейшим стимулятором эмоционально-психологического состояния участников зрелищ. Она создавала атмосферу празднества, содержала сложную закодированную информацию программу общечеловеческого, национально-конкретного, языческо-фольклорного и народного, мифологизированного порядка. Здесь сталкивались цветовые предпочтения исторического опыта и государственная цветовая разрядка, стилистика времени и наимоднейшие увлечения. Но чаще всего побеждало многоцветье народной колористики - дикое, звонкое, эмоционально-напряженное, природно-языческое. Постоянно ощущалось, однако, и цветовое «чутье» конкретного исторического времени. Например начиная с петровской эпохи и на протяжении всего изучаемого столетия, излюбленными цветами оставались «песошный», оттенки красного (алый, бордо, малиновый, «гвоздишный», «бруснишный», «вишневый»), использовались к тому же самые невероятные сочетания на грани вседозволенности: сталкивались цвета испанские («шпанские»), французские, «новоманерные» - «швецкие» и берлинские. Асе это привнесло на многие десятилетия в красочный калейдоскоп карнавализации удивительно яркие и звонкие пунцовые, васильковые, зеленые, черные, желтые тона. Так на практике происходило взаимодействие отечественной народной и европейской колористики. Однако свобода свободой, но часто действовали и обязательные к исполнению неукоснительные предписания. Так, к шутовской карнавальной свадьбе князя- папы Никиты Зотова, состоявшейся в январе 1715 г., Петр I не только разработал сценарий праздника, но и составил «реестр, кому быть в каком платье и с какими играми»: участники должны были явиться с детьми в «венецком», «китайском», «калмыцком», «лифляндсокм», «старорыцарском», «матросском» и «рудокопном» костюмах. При Екатерине II строгости ослабели, допускались в карнавальном маскировании элементы всех стилей и модных веяний. Вместо дорогих тканей и костюма широко использовались разных цветов «крашенина», золотая и цветная бумага, для отделки шляп - «платки набойчатые», «бумага картузная». И пр. Исключения составляли требования к цвету одеяний Времени (только черное), Тщеславия (обязательно зеленое). Черным обозначались также Грех, Зависть, Несправедливость. Ангелы должны были быть одетыми в белое, Ирод - в пурпур, Иуду сопровождало зеленое знамя - символ неверности и предательства. В этом плане, вероятно, можно говорить о цветовой зрелищности костюмов греко- римских празднеств - сочетаниях белых, желтых, синих, светло-зеленых и красно-пурпурных тонов, о контрастных (синих, зеленых, черных, темно-серых, коричневых) цветах европейской средневековой одежды, называемой, кстати, в истории костюма карнавалом мод. Отечественный карнавальный костюм очень много воспринял от опыта народной праздничной одежды с ее разнообразием оттенков красного, светло-голубого, зеленого, пестрого, белого, взрываемых вставками народного многоцветья.